Последний поглядывал на англичанина; тот со своей стороны украдкой бросал на него нерешительный взгляд, нажимая кнопку электрического звонка. Дверь тотчас же открылась, и на пороге появилась экономка журналиста.
— Господин Поль Редон дома? — спросил на чистейшем парижском жаргоне джентльмен.
— Мистер Пол Ридонн? — переспросил по-английски слуга.
— Потрудитесь пройти! — пригласила женщина, давая дорогу.
Они вошли в спальню и увидели в ней низкого старичка, стоявшего спиной к камину, плешивого, с мутными глазами и дрожащими руками и ногами.
— Поль Редон, — сказал он тонким, как у щура, голосом, — я!
— Ах! — вскричал озадаченный англичанин. — Вы смеетесь надо мною!
— Эй, голубчик, нельзя ли без подобных шуток! — воскликнул и джентльмен.
Старичок быстро выпрямился и крикнул задыхающимся от смеха голосом:
— Да, это я!
В тот же миг плащ упал, седой парик полетел прочь, такая же борода отстала от щек и подбородка, и в результате появился молодой, немного бледный человек, с тонкими чертами лица.
— Да! Это я — Редон! Не сомневайтесь в этом, дорогой прокурор! Я сам вчера телефонировал вам из Лондона в Версальский суд, назначив свидание здесь в шесть часов. Вы очень мило сделали, что не опоздали!
— Но вы все еще неузнаваемы! — вскричал пораженный чиновник. — А борода… ваша настоящая борода… красивая шатеновая борода, так шедшая вам?
— Сбрита совершенно! Я пожертвовал ее на алтарь дружбы и затем, чтобы сбить с толку своих недоброжелателей!
— Удивительно! — произнес судейский чиновник, пожимая его руку. — Но как ваша рана? Честное слово, мы вас собрались оплакивать!
— Да, я знаю… благодарю! Моя мнимая смерть принесла пользу: мы сейчас поговорим об этом… А теперь прежде всего, дорогой мой друг, имею удовольствие представить вам мистера Тоби No 2, одного из самых тонких и ловких сыщиков Англии!
Англичанин поклонился просто, но с достоинством, а Редон прибавил:
— Это с вами я вчера говорил по телефону у моего друга Мельвиля, в Лондоне?
— Да, сэр.
— Садитесь, мистер Тоби, и вам, дорогой прокурор, предлагаю это кресло. Я чувствую себя разбитым этим непрерывным путешествием из Парижа в Лондон и из Лондона в Париж, а потому прошу у вас разрешения растянуться на этом шезлонге!
— Но, дорогой мой Редон, скажите, что все сие значит: эти переодевания, путешествие в скором поезде, рана, затворничество, слухи о вашей смерти…
Журналист распахнул свою рубашку, снял повязку на груди и, показав ужасную рану, наполовину затянувшуюся, прибавил:
— Человек, желавший моей