к револьверу, чтобы всадить пулю в лоб незваному гостю.
Но Сорви-голова с молниеносной быстротой успел перехватить правой рукой дуло смертоносного оружия, а левой туго скрутил ворот рубахи на шее майора. Полотно затрещало, майор задыхался, старался вырваться, позвать на помощь, но вместо крика издавал лишь глухой хрип.
— Молчать! — прошептал Сорви-голова. — Молчать! Или я всажу вам пулю в лоб!
Однако англичанин, вскормленный ростбифами, вспоенный виски, а главное, натренированный во всех видах спорта, был настоящим атлетом.
Он энергично отбивался; еще мгновение — и он вырвется из рук юноши, завопит, поднимет тревогу.
Жану, разумеется, ничего не стоило всадить в него пулю, но на выстрел сбежались бы солдаты. Решив усмирить майора без лишнего шума, Сорви-голова нанес упрямцу сильный удар по голове рукояткой револьвера.
Послышался треск черепной коробки, Колвилл тяжко охнул и, перестав отбиваться, затих.
Не теряя ни секунды, Жан всунул майору в рот кляп из салфетки и затянул ее крепким узлом на затылке. Затем носовым платком скрутил ему руки за спиной, а ремнем уздечки связал ноги.
— Самое трудное сделано, — прошептал Жан.
Как раз в эту минуту кто-то подошел к палатке. Послышались тяжелые шаги и бряцанье шпор.
Сорви-голова погасил ночник, стащил связанного джентльмена на пол, затолкал его под кровать, улегся на его место и, натянув одеяло до самых глаз, принялся храпеть.
Кто-то осторожно вошел.
— Это я, ваша милость, ваш верный слуга Билли.
— Hell damn you! note 111 — сиплым голосом пьянчуги прорычал из-под одеяла Сорви-голова.
— В лагере тревога, ваша милость…
Сорви-голова, пошарив вокруг, нащупал сапог и со всего размаха запустил им в верного Билли.
Отношение английских офицеров к своим денщикам отнюдь не всегда проникнуто благодушием. Эти изысканные джентльмены любят давать волю рукам, а подчас и ногам.
Сапог угодил Билли прямо по лицу; он застонал и ушел, прижимая ладонь к щеке, раскроенной острием шпоры.
До слуха Жана донеслись тихие причитания несчастного, которого приучили покорно переносить побои:
— О господи боже! Кровь! Его милость, видно, выпили сегодня слишком много французского коньяка и шампанского, вот рука-то у них и отяжелела. Лучше бы мне убраться отсюда…
«Да и мне тоже», — подумал капитан Сорви-голова, находивший, что его несносное положение слишком затянулось.
Пришлось, однако, вооружиться терпением, призвав на помощь всю свою выдержку.
Между тем шум в лагере, достигнув своего апогея, начал стихать.
Не найдя никаких