продолжал факир, — как спокойно она уснет по одному моему приказанию.
— И другого лечения не понадобится?
— Нет!
— Но если впоследствии, когда мы расстанемся с вами, припадки возобновятся?..
— Тогда вам достаточно будет усыпить молодую девушку и приказать ей опять спать спокойно… твердо внушить ей эту мысль… она послушается и вас, как меня.
— Сумею ли я усыпить ее? Я сомневаюсь в этом. Да и спит ли она в самом деле?
Факир улыбнулся и взял длинную крепкую золотую булавку с изумрудной головкой, которою графиня прикалывала свою шляпу к волосам. Прежде чем молодая женщина и ее муж успели сообразить, что именно он собирается делать, он осторожно пронзил руку Мэри этой булавкой, — и девушка не пошевельнулась. Повторив укол несколько раз в других местах, факир прибавил:
— Теперь вы верите, что она действительно спит?
— Это удивительно! — воскликнула графиня, видя, что Мэри совершенно нечувствительна к уколу.
— Для нас это самая обыкновенная вещь!
— Только разбудите ее поскорей, прошу вас… Этот странный сон поражает и даже пугает меня.
— Этот сон не только не вреден, но даже очень полезен ей… Что же касается того, когда ее разбудить, то лучше разбудите ее сами, когда я уйду. Не говорите ей ничего, не делайте никакого намека на то, что произошло, и она сама скоро забудет обо всем.
Он собирался было уйти, но потом, вспомнив что-то, сказал Мэри своим повелительным тоном, выражающим вполне непреклонную волю:
— Когда графиня прикажет вам заснуть, вы немедленно заснете… я так хочу! И вы будете слушаться ее, как меня; но только ее одну! Вы должны противиться всякому постороннему внушению. Я так хочу!
— Я повинуюсь! — тихо сказала Мэри.
При этих словах факир скромно удалился, оставив в комнате капитана, графиню и молодую девушку. Оба супруга некоторое время смотрели на нее с нежным любопытством, удивляясь, что она смотрит открытыми глазами, но не видит их. Наконец, графиня прошептала голосом, тихим, как дыхание, едва выговаривая слова:
— Милая Мэри, проснитесь!
Пеннилес скорей угадал это, чем услышал.
Тотчас же веки Мэри задрожали, ее глаза, мутные, без взгляда, оживились, стали выразительными, и молодая девушка как-то вдруг, без всякого перехода, очутилась в прежнем своем бодром состоянии.
Эта перемена была внезапна, как мысль. Как приказал факир, молодая девушка ничего не помнила, не помнила даже того, что она спала. Единственное, что она помнила, так это то, что факир появлялся в комнате, где она находилась вместе с обоими супругами. С ней, конечно,